ПРОЛОГ: ТЬМА ПРИЗЫВАЕТ ТЕБЯ

[clan_lasombra]

Ему принадлежало всё, но это ерунда. Важно было узнать, чему принадлежал он сам, сколько сил тьмы заявили на него свои права.
Джозеф Конрад, «Сердце тьмы»

Десять лет назад:

В висках у меня стучало всё громче и быстрее, кровь, сочившаяся из десятка порезов, заливала осколки стекла вокруг. Аварийные фары фургона рассеивали черноту тысяч закоулков, во всех углах, куда разлетелись осколки после аварии. Где-то надо мной вдруг сыпанул искрами разбитый уличный фонарь. До меня стало доходить, что это конец. Даже если бы примчались спасатели – нет, я всё равно умираю.

Это случилось внезапно. Я был за рулём нового фургона, испытывал новую систему ручного управления. Жуткая штуковина, но я с ней сладил. Родители сидели сзади, и не желая высказывать неодобрение, говорили всё то, что и всегда на этой годовщине. Никаких неловкостей, типа: «Думаешь, калеке это нужно?» или «Тебе не кажется, что десять лет одержимой злости из-за несчастного случая – вполне достаточно?»

У папы всегда была в запасе парочка любопытных историй насчёт проектов, которыми они сейчас занимались, и он показывал по пути, над какими особняками поработала его фирма. Решив ехать длинной дорогой, кривой, как высохшее речное русло, я рассматривал места, знакомые по фильмам. Здесь жили многие клиенты отца, кое-кто был достаточно богат, чтобы нанимать его фирму для домашнего ремонта. Некоторые хотели странную планировку – например, чтоб хозяин мог опустить потолок в ванной до высоты полутора метров и почувствовать себя «уютно». Папа стал перечислять все строительные законы, которые надо было обойти или подкупить, чтобы такое построить.

Вдруг погас свет на два квартала вокруг. Не только уличные фонари – вообще весь. Подъезды, окна, даже сторожевые лампочки на стоянке. Стало совсем темно, только молодой месяц сиял в небе. Я хотел остановиться, но машина врезалась во что-то скользкое и полетела с моста.

Думаю, всё решали секунды. Чуть раньше – и я бы въехал в десятифутовую стену. Мы бы немного пострадали, или даже сильно, но остановились бы. Чуть позже – и я бы ударился в твёрдую, ещё с 1980-х, старомодную противоураганную ограду, барьер для суицидников. Скорее всего, нас бы перевернуло, занесло или подкинуло в воздухе, но мы бы встали где-то на мосту.

Между стеной и оградой был небольшой промежуток, в него-то я и влетел.

Падая, фургон кувыркнулся об крышу склада. Поэтому я застрял вниз головой, мои бесполезные ноги болтались сверху, а руки придавило. Если бы я мог поднять правую руку, дотронулся бы до стеклянных штырей, вонзившихся в машину через лобовое стекло. Один такой прошёл отцу через горло. Два других проткнули маму, сквозь правый глаз и ключицу. Отец пару минут хрипел, а мама уже не издавала ни звука. Думаю, они умерли быстро.

Я остался один. Дверь не открывалась. Я мог звать на помощь, но, кажется, вокруг не было ни души. Ремни безопасности не отстёгивались, я не мог выпутаться, чтобы вызвать аварийку по телефону в машине.

Вдруг свет вернулся, даже не мигнув перед этим. Я увидел склад целиком, сверху донизу. Это было строение времён Второй мировой. Когда-то я даже статью писал о том, что такие «временные» строения служат вечно. Скрученные листы гофрированного алюминия лежали теперь под грудами стекла. Зеркала, окна, странные панели непонятно для чего. Огни на выходе отражались в обломках, как луна во время затмения, багровая и зловещая. Это напомнило мне кое о чём. Пауль Клее в худшие времена, какой-то кошмар футуриста. Кровь всё пульсировала в голове. Идиотское образование. Ум не поможет, когда изнываешь в перевёрнутом фургоне. Нет, Клее был не такой криворукий.

Я снова глянул в зеркало заднего вида. Родители оставались там же, где были. Машина немного съехала вниз, и ремень безопасности врезался мне в шею и ключицу. Вдруг чья-то рука легла мне на плечо. Голову я повернуть не мог, так что просто скосил глаза и увидел тонкие, аккуратно накрашенные ногти. Маленькая, изящная кисть, очень тёмная – видимо, Африка или Новая Гвинея. Я быстро глянул в зеркало. Никого. Похоже, у меня галлюцинации.

– Эндрю.
Голос ясный, но тихий, почти шёпот. Совершенно чёткие звуки. В зеркале никого, но на плече лежит рука. Рука без пульса.
– Эндрю, отзовись. Ты ведь меня слышишь.
Я молчал.
– Я не галлюцинация. Ты умираешь, и нам надо поговорить.
Я не ответил.
– Твоя жизнь – книга, которую ты не читал. Отвечай же.
Это прозвучало так… взволнованно, что я чуть было не засмеялся, и сказал невидимому собеседнику:
– Какая книга? Хочешь сказать, что ты – конструктор моих несчастий? Заклятый враг, заставивший меня страдать ради искусства? Да иди ты! Даже в удушье я ожидал большего.
– Именно об этом я и говорю.
– Что?
– Хочу сказать, что твоя жизнь была моим развлечением десять лет, и сейчас тебе пришло время решить, что будет дальше. Послушай!

Голос раскрыл все мои тайные молитвы, о которых не знала ни одна живая душа: маленькие и большие разочарования, мелкие испытания на протяжении полного краха. Говоривший – я так и не понял, какого он пола – рассказал про небрежных врачей, взбешённого почтальона, высокомерных редакторов и полчища тех, кто делал мою жизнь невыносимой. Где-то по ходу я заметил, что голос не останавливается, чтобы сделать вдох.

– И это всё ты?
– Всё, что было в моих силах.
– Но зачем?
Смех. Впервые я понял, что голос женский.
– Знаешь про Иова, Эндрю?
– Само собой. Бог отнял у него всё, чтобы доказать Сатане, что Иов из достойных. Я надеюсь, ты не будешь притворяться ангелом Господним.
– Послушай.
Голос был таким же тихим, но в нём зазвенел приказ. Я закрыл рот без всякого сознательного усилия. Ноготь безупречной руки проткнул мне кожу.
– Избавь меня от своего натянутого юмора. Шут мне не нужен.
Я не мог задать очевидный вопрос, но она и так сказала:
– Мне нужно было знать, на что ты годишься без всех этих штук, которые делают тебя тобой. Если бы пришлось ради эксперимента засунуть твои мозги в банку, я бы это сделала. Мне пришлось отрезать твоё сознание от жизни, насколько это возможно, чтобы посмотреть, как ты справишься с потерей. Вся твоя жизнь – испытание. Если захочешь, ты его пройдёшь.
Я снова смог говорить.
– А что я получу? Надеюсь, хотя бы полотенце: у меня глаза болят.
– Вечность.
– Я же говорил, давай без ангелов.
– Договорились. Я не ангел, - в голосе послышалась улыбка, – сейчас увидишь.

Сзади раздался металлический скрежет и грохот. Сперва казалось, что у меня пропало боковое зрение, но потом я заметил явственную черноту рядом с машиной, колонну какого-то дыма. Погрузившись в него, я увидел женщину. Худая и высокая, лицо в глубоких шрамах, волосы… это были даже не волосы, а слои шевелящейся тени, как сколы гранита или отслоившаяся кора дерева. У неё были обычные руки – я узнал кисть и запястье, лежавшее у меня на плече. Выше руки исчезали в прорезях серого балахона. Они пестрели чёрным, чем-то напоминая картины, которые я видел, когда экспериментаторы оставляли сырое мясо на улице на целый год и фотографировали его разложение.

Она напугала меня до полусмерти, хоть я и так был на грани. Когда-то у меня уже были галлюцинации, и сейчас я не замечал никаких признаков, что это порождение моего собственного мозга. Я тут же понял, что она висела вверх ногами всё время, пока мы глядели друг другу в глаза. В голове стали возникать цепочки ассоциаций, как будто мозг сам перебирал всё, что я знал как «тьму». Воспоминания дрожали и мельтешили, как тьма вокруг женщины.

- Эндрю, - сказал она сквозь сомкнутые губы, - это твой страх перед тьмой, правда?
Она увидела мой едва заметный кивок.
- Всю жизнь – и у тебя, и у всех остальных – эти вещи живут под кожей. Теперь почувствуй, как они вытекают из тебя вместе с жизнью.

Одна из этих теневых рук потянулась ко мне, выбила остатки лобового стекла и стала извиваться передо мной. Одним стремительным движением она обволокла мне голову, полностью застелив зрение. С минуту не происходило совершенно ничего, исчезли даже проблески на сетчатке под веками – тьма будто залила мне глаза. Я даже вздохнуть не мог.

Вспышки воспоминаний стали ярче – не физически, только душевное состояние. Гнев – на несчастный случай, больницу, родителей, бюрократию, тупоголовых врачей, которые не могли въехать, что я им говорю. Страх – что меня отвергнут, что рассудок откажет мне, как ноги, что я ничего не напишу и состарюсь в нищете. Честолюбие и гордость – за мою огромную работу; что я доказал врачам их ошибку, и всех, кто сомневался во мне; что показал родителям, какими глупыми были их надежды. Вдобавок на меня накатывало уныние, желание просто вынырнуть из своего тела. Я был как шлюпка, тонувшая в тёмных глубинах страстей, без цели, чувствуя опустошённость от всего того, что пришлось преодолеть.

Зрение вернулось. Небо затянуло облаками. Кровь сгустилась вокруг глаз, теперь боковое зрение и правда отказывало из-за нехватки воздуха. Смерть приближалась.

– Видишь, Эндрю, тебе нужно вырваться из человеческого конвеера. Но ты пока не знаешь, чем хочешь стать, и гнева тебе не хватит, понимаешь?
Я кивнул – точнее, попытался. Моё лицо всё больше застывало.
– Давай я расскажу, что тебя ждёт.

Сперва её рассказ казался бессвязным, какая-то мешанина. Она говорила, как росла в Бельгийском Конго, как в её сердце звучали голоса богов, которых выискивали и уничтожали колонизаторы. О грабежах, об истреблении целых племён, порабощении и унижениях от рук европейцев, приехавших за наживой. Она рассказала, как услышала зов ночи в невероятно честолюбивом надсмотрщике, только потеряла его в безумии и самоуничтожении.
– Так что, видишь, Эндрю, другие тоже хлебнули горя.
Она рассказала, как ночами путешествовала по берегам реки, в надежде услышать слово от луны или теней. И однажды тень с ней заговорила. Явился бледный человек, перечислил её горести и предложил отомстить.

– Теперь смотри, Эндрю.
Теневая рука схватила сиденье вместе со мной и плавно вытащила из машины, другая быстро, одним рывком, освободила дверцу. Внезапно меня перевернули. Женщина повернулась, чтобы оставаться со мной лицом к лицу, и медленно опустилась на землю. Мои ботинки коснулись окровавленных осколков. Женщина шагнула из столба тьмы и подняла меня вместе с сиденьем одной рукой. Прежде чем опустить, она пару раз мимоходом подбросила меня в воздух. Меня бы стошнило, но в желудке было пусто.

Она присела и прямо глянула на меня, когда я неловко ухватился за ремень безопасности.
– Прекрати, – сказала она, и я замер. Не потому, что хотел, просто все мышцы отказали.
– Встань.
Против воли, я собственными руками освободился и вытолкнулся в вертикальное положение. Покачнувшись, я рухнул, конечно, лицом прямо в стекло. Меня порезало десятком осколков, тонкий кусок длиной в дюйм впился мне в правый глаз, другой вошёл в рот и застрял в верхней десне. Я чувствовал, как он царапает по зубу.

– А теперь помечтай, Эндрю. Представь, что можешь сделать всё, что я тебя заставила. Своих врагов ты не забыл, я уверена. Вообрази, что они мучаются так же, как ты сейчас, и даже хуже! Принимаешь ли ты этот дар?

Последнее слово меня поразило. Дар? Эта боль и кровь – дар? Но цепочка ассоциаций вспыхнула опять. Я самоуверенно полагал, что знаю, как в этом мире всё работает. Несогласных я высмеивал. Дома, на моём столе, лежала целая папка писем от читателей, которые разочаровались и потеряли веру из-за того, что я написал. Разве меня могло убедить меньшее?
И я представил мучения, о которых рассказала эта женщина.

– Да, – слово медленно просочилось сквозь стекло, загнанное в рот, – да.

Теневая рука перевернула меня, и теперь я лежал на спине. Она открыла рот, показывая клыки – не такие, как у чудовищ из кино, настоящие клыки появились органически из её челюстей, зазубренные, как у плотоядных животных. Когда она склонилась над моей шеей, разорванного воротника не коснулось дыхание. В этот момент я увидел каналы в клыках, слегка испачканные запёкшейся кровью. Восхитительная эффективность…

Я думал, что кое-что знаю о страданиях, но это была самая острая, всепоглощающая мука, какую я когда-либо испытывал. Проколы были маленькие, и я знал, что там нет никаких крупных нервных окончаний – но по мне будто проносился огонь, с ног до головы.

И почти сразу пришло наслаждение. Не оргазм – в нём не было ничего физиологического, только чувство правильности и завершённости. Я мысленно услышал, как женщина говорит:
– Ты предназначен для охоты. Не забывай, что ты такое, ты больше не скотина.
Пульс стал сбиваться, слабеть. Остановился. Я был клинически мёртв. Я продолжал видеть – как в тумане, но это скоро пройдёт. В крови больше нет кислорода. И крови нет. Только покой.

Перед глазами стояла пелена, и я не увидел, как женщина наклонилась надо мной. Она прижала к моему рту ледяное запястье. Вязкая кровь медленно потекла через мои неподвижные губы. Вернулась боль, от горла меня будто пронзило электрошоком. Последний раз я по-настоящему чувствовал свои ноги десять лет назад, и теперь, когда по ним пронеслась судорога, я снова их ощутил. Я почувствовал осколки и прикосновение штанов к волоскам на ногах. Во мне шевельнулось нечто не живое.

Я открыл глаза. Женщина улыбнулась.
– Это был первый шаг.

***
Сейчас:

Так что, видишь, не только ты испытал боль потери. Конечно, семья, работа и всё общество когда-то заставляли тебя страдать. Мне это хорошо знакомо.
Вот способ это исправить – если захочешь. Ты готов стать настоящим хищником, вместо того, чтобы гоняться за иллюзиями величия?

© 2001 White Wolf Publishing, Inc. All rights reserved
© 2015 Перевод: Clair Argentis